Отец всегда звонил в одно и то же время — в воскресенье, ровно в шесть. Мария смотрела на вибрирующий экран, собираясь с мыслями. Их разговоры напоминали сводку погоды: коротко, сухо, без лишних деталей. Она рассказывала о работе, он спрашивал о здоровье. Между словами висела тишина, густая и знакомая. Лишь когда речь заходила о младшем брате, Леше, в голосе отца проскальзывало что-то живое — тревога, упрек. "Он опять сменил работу", — говорил отец, и Мария чувствовала старую тяжесть на плечах. Ей приходилось быть мостом между ними, хотя сама она с детства мечтала просто быть дочерью.
Леша избегал семейных созвонов. Он жил в другом городе, сменил уже третью работу за два года. Отец видел в этом неустроенность, Мария — попытку сбежать. От чего? Возможно, от тех самых воскресных звонков, от ожиданий, которые давили, как гиря. Они с сестрой редко говорили по душам. Когда Мария пыталась завести разговор, Леша отшучивался или менял тему. Между ними выросла стена из невысказанного, и с каждым годом она становилась выше. Иногда Марии казалось, что они просто два одиноких острова, и отец где-то далеко на материке — наблюдает в бинокль, но не решается отправить лодку.
Все изменилось прошлой осенью. Отец неожиданно приехал в город к Марии — не в гости, а по делу. Сидя за ее кухонным столом, он крутил в руках чашку и вдруг сказал, глядя в окно: "Я всегда думал, что обеспечив вас всем, я сделал достаточно. Оказалось, нет". Он не извинялся, он просто констатировал факт. Эта встреча не стала волшебным исцелением. Воскресные звонки остались, но теперь в паузах было меньше напряжения. Мария впервые за много лет позвонила Леше не по делу, а чтобы спросить, как погода в его городе. Он удивился, затем рассмеялся. Разговор длился всего десять минут, но в нем не было привычной тяжести. Они все еще были островами, но теперь между ними иногда ходили паромы. Медленные, неуверенные, но уже не только в шторм.
